Иероним Босх и притча о Блудном сыне: Падение как норма

 

Иероним Босх, "Блудный сын", 1510,
Музей Бойманса-ван Бёнингена, Роттердам

Притча о блудном сыне хорошо разработана художниками и традиционно воспринимается как история о грехе, покаянии и прощении. Большинство художников сосредотачиваются на кульминации: моменте возвращения, объятиях отца, торжестве милости. Такова, например, картина "Возвращение блудного сына" Рембрандта.

Однако Иероним Босх выбирает другой, гораздо более тревожный и философский ракурс. Его картина «Блудный сын» (также известная как «Странник») это не рассказ о победе духа, а размышление о хрупкости человеческой воли и о том, что нравственное падение это не исключение, а норма человеческого существования.

Картина

Босх изображает не сцену прощения, а состояние между гибелью и спасением. Гибели уже нет, но и спасения в объятиях отца еще тоже нет. Герой Босха это одинокий путник, оборванный, усталый, настороженный. Его одежда изношена, на теле - следы бедности и унижения. Грех оставил на нем физический след. Он движется вперёд, но оборачивается назад, словно не в силах полностью расстаться с прошлым. Его тело направлено к дороге, но взгляд всё ещё прикован к миру, который его разрушил. Эта странная поза - ключ к пониманию картины: воля человека расколота, колеблется, дрожит между решимостью и слабостью.

Дом позади путника - не просто символ греха, а целая система соблазнов: шумная, липкая, навязчивая, наполненная мелким развратом, пьянством и моральным разложением. Босх показывает зло не как грандиозное демоническое явление, а как повседневную грязную среду, которая медленно истощает человека. На фоне этого мира герой выглядит уязвимым и почти беззащитным, как существо, не способное долго сопротивляться давлению среды.

Однако блудный сын здесь не является исключительным грешником. Это не моральный монстр и не падшее чудовище. Напротив, он выглядит как типичный человек, обычный, слабый, уставший, сомневающийся. В этом и заключается радикальный гуманизм Босха: он словно говорит, что слабость это не аномалия, а основное состояние человека. Человек у него не герой, а слабое существо, постоянно балансирующее на грани ошибки.

Интерпретация

В этой интерпретации возвращение блудного сына это не героический акт, а результат истощения. Он возвращается не потому, что одержал победу над собой, а потому, что слишком слаб, чтобы продолжать падение. Покаяние здесь рождается не из силы духа, а из усталости, разочарования, страха. Это делает притчу трагичнее, но и честнее: спасение здесь - не награда сильному, а шанс, данный слабому.

Таким образом, Босх превращает притчу о блудном сыне в антропологическое высказывание обо всем человечестве. Его герой - не исключение, а зеркало зрителя. Мы видим не «чужого грешника», а самих себя: людей, которые сомневаются, оглядываются назад, срываются, возвращаются, снова колеблются. У Босха блудный сын это норма человеческой судьбы, а не редкое моральное отклонение.

Возможно, поэтому эта картина остаётся современной. Она говорит не столько о религиозной притче, сколько о вечной правде: человек слаб, его воля хрупка и путь не прямой. В этом заключается наша судьба, хотя надежда духовного и нравственного спасения всегда остается.

Притча о Мытаре и Фарисее: Трудности изображения

 

Джеймс Тиссо "Фарисей и мытарь", 1894,
Бруклинский музей, Нью-Йорк

Небольшое уточнение: эта статья не о картине Джеймса Тиссо "Фарисей и мытарь", а о причинах, по которым этот евангельский сюжет практически не разработан светскими художниками, хотя очень хорошо разработан в православной иконографии. Картина здесь приведена в качестве одной из очень редких художественных интерпретаций этого сюжета, она уже отлично обсуждена на сайте "Христианское искусство" и мне в сущности нечего добавить к анализу этого сайта. Тем, кто интересуется искусством на христианские темы, рекомендую этот ресурс для дальнейшего исследования и поиска.

Почему мы почти не видим Мытаря и Фарисея в живописи

Среди евангельских притч есть сюжеты, которые столетиями притягивали художников: блудный сын, добрый самарянин, Христос и грешница, Пётр, идущий по воде. Они драматичны, телесны, полны жестов и движения.

На этом фоне притча о Мытаре и Фарисее выглядит почти незаметной. Картин на эту тему не найти ни в музейных залах, ни в истории живописи вообще. С другой стороны, существует множество икон на этот сюжет, здесь нехватки изображения совершенно нет. В чем тут дело?

Притча без действия

В этой притче, строго говоря, ничего не происходит. Два человека приходят в храм и молятся. Один молится красиво, правильно. Другой стоит в стороне, не смея поднять голову от стыда и раскаяния. Все. Нет действия, нет конфликта, нет внешнего поворота сюжета. Действие этой евангельской притчи разворачивается не в пространстве, а внутри человека, и именно это делает сюжет почти неуловимым для живописи.

Внутренний конфликт против визуального языка

Классическая картина привыкла иметь кульминацию: жест, встречу взглядов, драматический момент. Живопись работает с телом, позой, мимикой, светом. А притча о мытаре и фарисее говорит о том, что не имеет формы: о самооправдании, гордыне, смирении. 

Мытарь оправдан мистически не потому, что он сделал что-то правильное. Наоборот, он - большой грешник. Но он перестал себя оправдывать, и такая молитва более приятна Богу. С другой стороны, Фарисей осуждён не за зло, а за высокомерие. Он делает все правильно: подает бедным, не совершает дурных поступков. Но он не может преодолеть последний самый важный мистический барьер: он уверен в собственной правоте за счет неправоты других. Он считает, что по сравнению с другими он очень хорош, и пока другие грешат больше него, стремиться ему больше не к чему. 

Как эту ошибку показать кистью? Живопись требует ясности ролей, а здесь ее нет. Праведный неправ, а неправедный - прав!

Почему икона справляется с этим сюжетом

Интересно, что православная иконография с этим сюжетом справляется куда увереннее. Именно потому, что она отказывается от психологии и реализма в пользу символики. Икона не иллюстрирует сцену, а формулирует духовный закон. Здесь достаточно условной композиции: один впереди гордо жертвует деньги, другой сзади просто склонён, но над ним летает ангел. Простая и понятная схема, и зритель уже включён в диалог.

Возможно, мы почти не видим Мытаря и Фарисея в живописи потому, что это притча не для глаза, а для каждой индивидуальной совести. Она живёт в Евангелии, в богослужении, в календаре церковного года. Ее легко понять, но сложно изобразить. Это история, которая сопротивляется визуализации, потому что не хочет быть просто увиденной. Она хочет быть понятой и узнанной каждым внутри себя.

Христианские мученики в Колизее: Высокая цена свободы

 

Константин Флавицкий "Христианские мученики в Колизее", 
1862, Государственный Русский музей, Санкт-Петербург

Перед днем святой Татианы Римской, раннехристианской мученицы, пострадавшей при императоре Севере в 226 году нашей эры, мне хотелось бы подчеркнуть такой исторический парадокс: имя святой Татианы живет и сегодня в церковном календаре, в дне студентов, в современных именах. Я знаю очень много Татьян и всех их поздравляю с наступающими именинами! 

Храму Зевса, где святую Татиану замучали до смерти за отказ молиться языческим богам, повезло гораздо меньше. Его сегодня просто нет. Колизей, где мучали многих ранних христиан, стоит на месте, но сегодня это руина, любопытная историческая достопримечательность, а не устрашающее место казней.

Вот так Римская империя пала, а память мучеников сохраняется и сегодня. В каком-то смысле история раннехристианских мучеников это история о тихой, но радикальной победе свободы личности над давлением и неприятием власти. 

Картина Константина Флавицкого "Христианские мученики в Колизее" становится в этом контексте не просто историческим полотном, а живописным напоминанием о цене, заплаченной за свободу вероисповедания, которую мы сегодня склонны воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Свобода эта была оплачена не абстрактно, а конкретными человеческими жизнями, теми самыми фигурами на арене, чьи имена Церковь и традиция пронесли сквозь века и сохранили в календарях и именах.

Живописный язык трагедии

«Христианские мученики в Колизее» — картина монументальная. Флавицкий сознательно выбирает крупный формат (385 × 539 см) и сложную многофигурную композицию, обращаясь к традиции большой исторической живописи. Перед зрителем не частный эпизод, а драматическая сцена, в которой разворачивается целый мир со своей архитектурой, движением и ритмом.

Флавицкий насыщает полотно множеством фигур, но избегает хаоса. Напротив, каждая группа выстроена осмысленно: здесь страх и отчаяние, там равнодушие, здесь жестокое любопытство, а рядом - молитва обречённых. Картина читается как полифония человеческих состояний, где нет одного доминирующего героя, но есть общий драматический вектор.

В этом чувствуется синтез классицизма и романтизма, характерный для русской исторической живописи XIX века. Классицизм проявляется в ясности композиции, анатомической точности фигур, уравновешенности масс. Романтизм - в эмоциональном напряжении, в резких контрастах света и тени, в предельной выразительности жестов и взглядов.

Флавицкий не изображает сам момент казни. Он выбирает мгновение "до", когда выбор уже сделан, а обратного пути нет. Это усиливает трагическое звучание сцены: зритель становится свидетелем внутреннего перелома, происходящего в каждом из изображённых людей. Зритель как бы попадает на скамью толпы в Колизее наблюдая за этой сценой. Эта точка зрения не очень уютна и заставляет зрителя задуматься, а не принадлежит ли он к толпе, которая приходила на подобные зрелища развлечься.

Выбор момента "до", а не "во время" принципиален. Кровь еще не пролилась, и мы видим внутреннее состояние человека, который стоит на границе между жизнью и мучительной смертью. Мы вынуждены смотреть в лица этих людей, и именно это делает сцену невыносимо напряжённой. В этом смысле «Христианские мученики в Колизее» это картина не о насилии, а о свободе выбора, о человеческом достоинстве, которое может стоить жизни.

Карл Брюллов и трагедия как катастрофа

Сравнение с Карлом Брюлловым и его «Последним днём Помпеи» возникает почти неизбежно. Для русской живописи XIX века именно это полотно Брюллова стало каноническим образом человеческой трагедии, развернутой в античном пространстве. Но важно не только сходство, но и принципиальное различие художественных подходов.

У Брюллова трагедия носит характер внезапной и всеобщей катастрофы. Извержение Везувия не выбирает и не различает: перед стихией равны все, язычники и христиане, знатные и простые, молодые и старые. Драма разворачивается стремительно, в движении, в крике, в попытке спастись. Человек у Брюллова трагичен прежде всего потому, что он бессилен перед лицом разбушевавшейся стихии.

Флавицкий же показывает трагедию иного рода. В его картине нет стихии. Её место занимает власть. Она не разрушает мгновенно, а действует хладнокровно, последовательно, избирательно. Здесь нет паники и бегства. Если у Брюллова все решает случай и мгновение, то у Флавицкого решает сознательный выбор, сделанный задолго до выхода на арену.

Таким образом, если Брюллов создаёт образ трагедии как космического события, то Флавицкий говорит о трагедии как о тяжелой моральной ситуации, созданной одними людьми для других. Обе картины принадлежат к одной большой традиции исторической живописи, но вторая делает шаг дальше: от зрелища к размышлению, от катастрофы к личному выбору.

Почему эта картина важна сегодня

Картина Константина Флавицкого важна сегодня не потому, что она рассказывает о далёкой истории, а потому, что она показывает неизменную ситуацию человеческого выбора. Формы власти меняются, исчезают империи, рушатся колизеи, но остаётся тот же самый вопрос: что происходит с человеком, когда от него требуют отказаться от своей веры, совести или внутренней свободы ради спокойствия и одобрения толпы. Сегодня, спустя века после христианских мучеников, этот вопрос продолжает стоять очень остро и часто опять стоит человеческих жизней.

Сегодня картина Флавицкого звучит особенно животрепещуще. Она напоминает, что свобода вероисповедания, свобода убеждений и свобода быть собой не возникают сами по себе. За них может требоваться очень высокая цена. И эту цену продолжают платить люди при разных угнетающих режимах сегодня.

В день святой мученицы Татианы Римской это полотно читается как живописное свидетельство: память сильнее власти, имя сильнее безличной толпы, а человек, отказавшийся предать себя, оказывается сильнее империи, даже если внешне он проигрывает. Именно поэтому картина Флавицкого продолжает говорить с нами не как музейный экспонат, а как живое и тревожное напоминание, обращённое к каждому.

Крещение Христа: Визуальный язык золотого сечения

 

Пьеро делла Франческа "Крещение Христа",
1450, Лондонская национальная шалерея

Картина Пьеро делла Франческа «Крещение Христа» является примером искусства Раннего Возрождения с его интересом к познанию геометрии пространства. Картина кажется простой, но за этой простотой скрыта сложная система математических пропорций, благодаря которой сцена производит ощущение абсолютной гармонии и покоя. Одним из ключей к пониманию этой гармонии является принцип золотого сечения как способа визуального мышления.

Золотое сечение как язык эпохи

В эпоху Раннего Возрождения математика, геометрия и живопись существовали в тесном союзе. Художник был одновременно и мыслителем, и геометром. Пьеро делла Франческа — пример живописца, который не просто интуитивно пользовался пропорциями, но и теоретически их осмыслял: он писал трактаты по перспективе и пропорциям тела. Поэтому обращение к золотому сечению в его живописи не случайно. Это часть его художественного мировоззрения.

Золотое сечение (примерно 1:1,618) понималось художниками Возрождения (включая Леонардо да Винчи) как отражение Божественного порядка, проявляющегося в природе, архитектуре и человеческом теле. Используя его, художник не «украшал» композицию, а выстраивал визуальный эквивалент космической гармонии. В философском и богословском контексте Ренессанса золотое сечение понималось как знак присутствия разума в мире. Это была мера, в которой соединялись рациональность и тайна: формула, которую можно вычислить, но гармония которой переживается скорее интуитивно. Именно поэтому в религиозной живописи оно приобретает особую силу становясь свидетельством упорядоченности творения.

Композиция картины

На первый взгляд композиция «Крещения Христа» асимметрична из-за присутствия дерева. Но именно оно делит пространство картины не пополам, а ближе к пропорциям золотого сечения. Христос оказывается не геометрическим центром полотна, а его смысловым фокусом: точкой, к которой сходятся все линии и взгляды: Иоанн Креститель стоит справа, ангелы расположены слева, а голубь слетает сверху. 

Рост Христа соотнесён с высотой картины таким образом, что линия его головы и линия воды Иордана формируют пропорциональные отрезки, близкие к золотому делению. Тело Христа становится мерой композиции: от Его стоп, погружённых в воду, до раскрытых небес вся вертикаль сцены подчинена единому ритму.

Даже жест Иоанна Крестителя, рука, протянутая над головой Христа, работает как диагональ, уравновешивающая вертикаль и направляющая взгляд зрителя по спирали, напоминающей классическую «золотую спираль».

Ландшафт и глубина

Фон картины — мягкий умбрийский пейзаж — также подчинён пропорциональному мышлению. Линия горизонта расположена ниже центра полотна, в зоне, близкой к золотому делению. Это создаёт ощущение расширенного пространства и одновременно подчёркивает вертикальное движение сцены: от земли к голубеющему небу. Даже течение Иордана не изображено как бурный поток: вода спокойна, словно сама природа в момент Крещения входит в состояние идеального порядка.

Богословский смысл пропорции

Использование золотого сечения в этой картине имеет не только эстетическое, но и богословское значение. Крещение Христа это момент явления Троицы и освящения всего мира. Гармония пропорций становится визуальным образом этого освящения: мир, ещё до проповеди и чудес, уже приведён в порядок и равновесие присутствием Христа. Зритель, даже не осознавая математической структуры картины, ощущает покой и ясность. Именно так действует золотое сечение у Пьеро делла Франческа: не как формула, а как тихое послание зрителю о том, что Божественный порядок реален и зрим.

Вместо заключения

«Крещение Христа» Пьеро делла Франческа — редкий пример того, как живопись становится формой философии и даже математики. Здесь золотое сечение не демонстрируется и не подчёркивается, оно растворено в ткани образа. Благодаря этому картина воспринимается не только как иллюстрация евангельского сюжета, а как визуальный опыт гармонии. Это опыт, который обыкновенный зритель в первую очередь проживает, потому что осмыслить его как математическую идею могут только посвященные.

Красные виноградники в Арле: Там звон цикад, движенье тел и виноград...

 

Винсент ван Гог, "Красные виноградники в Арле", 1888,
Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Москва

Там звон цикад, движенье тел и виноград

поспел давно и в нем вино рожденья ждет.

И солнца круг несет вокруг и рай и ад,

а рядом жизнь как речка теплая течет.

Они в лозе вплелись в земную твердь, 

вросли руками прямо в красный ряд. 

Здесь труд — не жизнь, а медленная смерть, 

и человек земле почти как брат.

Их породнила вековая связь

Кирки и заступа в борьбе за хлебород,

Где, беглым взглядом, мы увидим только грязь,

Но, потрудившись, получаем сладкий плод.

Чтоб стать вином, плоду назначен срок —

и умереть, и соком истекать.

Ведь жизнь — не дар, а жертвенный урок,

где болью учат радость вызревать.

Мы узнаем ее историю и роль,

И вековое наслоение культур.

Лишь только памяти своей любить позволь

И осознай, что не последний этот тур.

В картине - векового времени настой,

В ней пот и солнце, труд и тишина.

Налей вина в бокал из лозы той

И пей его, пока не выпьешь все до дна!

(c) Александр Насекин, Ингмар Браун

Рождество: Эмоциональный смысл вечной истории

 

Лурри Легард "Рождественская сцена", цифровая живопись

Рождение Иисуса Христа — одна из самых сильных и многократно изображённых тем в истории искусства: от икон и домашних вертепов до полотен великих мастеров Ренессанса и барокко. Традиционная рождественская (натальная) сцена веками строилась вокруг реализма, символизма, строгой композиции (звезда, волхвы, ясли и т.д.). Именно этот подход подарил миру множество вечных образов. Однако современное искусство всё чаще выбирает иной путь: поиск новых форм, цвета, языка образов и современных медиа.

Если классическая живопись стремилась к фабульности и ясному символическому повествованию, то художники XXI века всё чаще ищут новый визуальный язык, способный передать эмоциональный и духовный смысл вечной истории, отказаться от буквального изображения и использовать абстракцию как средство углубления, а не упрощения. Этот язык, к тому же, должен быть органичен в пространстве цифровой культуры и экранного восприятия.

Lourry Legarde — одна из тех художниц, кто берёт древний сюжет и переосмысляет его средствами современного искусства. Её творчество охватывает широкий спектр форм: от городских пейзажей до концептуальных абстракций, где цвет, форма и пространство становятся главными носителями смысла. Цифровая работа "Рождественская сцена" (Nativity Scene Art) не просто иллюстрирует эпизод рождения Христа: она превращает натальную сцену во взрыв цвета, формы и эмоциональной энергии, создавая диалог между вечной историей и нашим визуальным опытом сегодня.

В своей рождественской серии Легард предлагает воспринимать натальную сцену как современный визуальный язык, в котором традиция встречается с актуальными тенденциями абстрактного искусства. Это не реалистичная живопись, а интерпретация, основанная на эмоциях, атмосфере и внутреннем переживании события. Она отражает дух нашего времени. Ее не нужно "оцифровывать", и она может быть воспроизведена на плакатах, открытках, как задний фон на компьютере легко и без потерь "фактуры" (мазков, рамы и т.д.).

В Nativity Scene Art традиционные фигуры — Иисус, Мария, Иосиф и окружающий их мир — изображены не буквально, хотя и очень узнаваемо и выразительно. Художница использует геометрические формы, яркие цветовые акценты и динамичную композицию. Цель работы: не подробное воспроизведение рождественского эпизода, а передача эмоционального переживания момента рождения Мессии, его внутреннего света и смыслового «заряда». Золотые и сияющие тона ассоциируются с Божественным присутствием, тёплые оттенки — с теплом семейного очага, а геометрические структуры задают ритм и порядок композиции. Контрастные цвета создают ощущение света, радости и надежды: состояний, неразрывно связанных с Рождеством.

Через абстракцию Лурри Легард смещает акцент с внешних деталей на внутреннее измерение праздника, предлагая зрителю не столько рассматривать рождественскую сцену, сколько пережить её как событие, которое остаётся живым и значимым и в визуальном языке XXI века.

Новый Год: Позабыт художниками?

 

Норман Роквелл, "Новогоднее настроение",
1963, Музей Нормана Роквелла в Стокбридже, США

Новый год это один из самых массовых и любимых праздников современности, но при этом, пожалуй, самый парадоксальный. В нём как будто есть смысл, однако на Западе он заметно уступает Рождеству. Это хорошо видно по культурному наследию: картин о Рождестве бесчисленное множество, а о Новом годе удивительно мало. В чём же дело?

То, что Новый год оказался на периферии «большого» искусства, не случайность и не забывчивость художников. Это следствие самой природы праздника и того, как на протяжении веков понимались задачи искусства. Художникам всегда было проще работать с тем, что имеет сюжет, причину и следствие. К тому же религия долгое время оставалась одним из главных двигателей художественной культуры. Поэтому веками они писали Рождество от икон до алтарных образов.

Новый год же почти не оставил после себя канона. Его редкие появления в живописи скорее исключения, чем правило: интимный вечер у окна у Юрия Пименова, оптимистическая детская сцена у Александра Дейнеки, американская предновогодняя суета на обложках Нормана Роквелла. Эти образы мгновенны, почти хрупки. Они — как японская поэзия, и говорят не об истории, а о настроении.

Праздник без сюжета

Классическая живопись строилась вокруг истории. Библейские сцены, античные мифы, исторические события давали художнику чёткую драматургию: завязку, кульминацию, жест. Рождество Христа это цельная история, имеющая предпосылки, фабулу и последствия. Именно такие структуры и лежат в основе западного искусства.

Новый год это не событие, а момент. Перелистывание календаря, удар часов, почти абстрактный переход из одного года в другой. В нём нет действия, есть только пауза, наполненная радостным ожиданием,  часто ни на чём не основанным. Изобразить такую паузу гораздо труднее, чем религиозную историю.

Кроме того, Новый год слишком универсален. Он не принадлежит ни одной религии и ни одной культуре полностью. Это праздник равенства, ведь все одинаково ждут полуночи. А классическая живопись веками была искусством различий: святых и грешников, героев и толпы, избранных и простых.

Домашний и частный характер праздника

Долгое время живопись была искусством публичным. Она предназначалась для храмов, дворцов, ратуш, больших залов: пространств, где изображение Рождества должно быть значимым и назидательным.

Новый год же всегда был праздником внутреннего пространства: дома, семьи, стола, пылающего камина. Эта сцена не предназначена для публичного обзора. Такие состояния лучше всего передаются в письмах, дневниках, фотографии и кино, но плохо поддаются парадному холсту.

Отсутствие устойчивой иконографии

У Рождества есть ясли, Младенец, Мария, Иосиф, звезда, волхвы, пастухи. Эти образы веками повторялись и уточнялись, образуя устойчивый канон.

Новый год лишён такой визуальной преемственности. Сегодня это ёлка, электрические гирлянды, фейерверки, но ещё сравнительно недавно ничего подобного просто не существовало. Для живописи, любящей проверенные и освоенные сюжеты, это серьёзное препятствие.

Праздник ожидания

Новый год это всего лишь дата в календаре, который к тому же в XX веке серьёзно менялся. Мы желаем друг другу «Счастливого Нового года», но если задуматься: почему новый год должен быть лучше старого? Что произошло, чтобы это случилось? Ответ прост: "Ничего, кроме смены числа".

Новый год создает ощущение предельно мимолётное. Оно длится несколько часов и исчезает сразу после полуночи. Возможно, именно поэтому в России появился «Старый Новый год», попытка продлить смысл праздника, удержать ускользающую надежду.

Это желание праздновать без события является чувством очень современным, в чем-то оно является противовесом религии. Подлинные новогодние образы появляются лишь в XX веке: у Пименова, у Роквелла, в камерных сценах, где важнее не действие, а настроение: елка, шампанское, вечер, камин, накрытый стол, заливная рыба, салат оливье, и т.д.

Конкуренция с другими медиа

Нового года мало в живописи, но много в плакатах и кино. Когда он стал массовым визуальным праздником, живопись уже перестала быть главным средством фиксации современности. Иллюстрация, реклама и кино оказались быстрее и точнее.

Советский Новый год живёт прежде всего в плакате, марке и фильме. Американский — в журнальной обложке. Европейский — в открытке. Живопись словно сознательно уступила свою территорию другим формам.

Вместо заключения: С Новым Годом!

Художники редко писали Новый год потому, что это не история, а состояние; не событие, а пауза; не публичное действо, а семейный ритуал. Он не религиозен и принадлежит всем.

Новый год дарит надежду, но она требует основания, чтобы стать настоящим праздником. И если это основание появляется, праздник обретает смысл. «Новогодние обещания» бросить курить, заняться спортом, начать новую жизнь работают только тогда, когда за ними следует действие. Для художника в этом может быть и есть его подлинная драма, которую еще предстоит изобразить.