Живопись музея Прадо: Взгляд философа Альва Ноэ

 

Фра Анжелико "Благовещение", 1426, музей Прадо, Мадрид

Alva Noë, the philosopher locked in the Prado Museum: "The mind is not magical, but neither purely natural". Story by Ricardo F. Colmenero, сокращенный перевод - Ингмар Браун.

Вы провели месяц в Прадо, наблюдая за тем, как мы смотрим на искусство. Как вы думаете, что бы увидели Веласкес или Босх, если бы могли понаблюдать за нами, посетителями XXI века?

Художники создают свои произведения, а затем те идут собственным путём, живут собственной жизнью, и сам художник уже мало что может об этом сказать. Мог ли Веласкес представить, что картины, написанные им для королевского двора, однажды станут достоянием народа, и что он, Тициан, Рубенс и Гойя будут висеть вместе в современном дворце, который ежегодно посещают буквально миллионы обычных людей? Даже близко нет.

Мы часто забываем, что смотреть искусство — трудно. На самом деле оно и должно быть трудным. Чтобы увидеть, что происходит в картине Веласкаса, нужна концентрация, усилие, интеллект, любопытство и терпение. И картина меняется по мере того, как ты на неё смотришь: она фокусируется, раскрывается. То, что делают Прадо и другие музеи, — создают место, где это возможно, пространство, где у людей есть свобода смотреть. Я думаю, что Веласкес и другие были бы глубоко благодарны, увидев, что их работы так живут, растут и меняются.

Чему искусство учит нас о мире?

Мне кажется, всё искусство — музыка, перформанс, живопись — позволяет нам удивляться тому, что становится осознанным. Когда вы входите в галерею, сначала нет ничего: просто объект на стене. Например, недавно я был на концерте Radiohead: сначала это просто шум, нужно сосредоточиться, настроиться. Искусство позволяет восхищаться тем, как вы это делаете. И на самом деле мы постоянно делаем это в жизни. Когда я встречаю кого-то культурно или политически отличного от меня, или значительно моложе, старше, трансгендера — кого угодно, — мне нужно установить связь, увидеть этого человека, если я хочу. Я бы не сказал, что искусство учит нас этому, но оно создаёт среду, в которой мы можем культивировать способность видеть — и под «видеть» я понимаю воспринимать вообще.

Вы утверждаете, что искусство нарушает наши перцептивные привычки. Что вы имеете в виду?

Одна из интересных особенностей искусства в том, что оно всегда больше себя и сопротивляется ярлыкам. Вы видите картину, читаете название — и оно не даёт вам ответа: нужно время, чтобы понять, что это. В некотором смысле, работа отказывается определять себя, отказывается быть сведённой к формуле. Значит, чтобы увидеть её по-настоящему, вы должны измениться сами, пересмотреть собственные ожидания. В этом и состоит нарушение привычки: нельзя опираться на автоматизм. Недостаточно сказать: «А, Богоматерь, это я знаю». Если я смотрю на Эль Греко, мне нужно полностью перестроить самого себя, чтобы его увидеть. И это продуктивно.

А современное искусство всё ещё выполняет эту роль — пробуждает восприятие?

Да, абсолютно. Даже больше, чем искусство в Прадо, потому что старые произведения сильно зависят от исторического контекста, а современное искусство — мы с ним контекст делим. Художники работают напрямую с нами. Но это сложно: люди хотят уверенности, хотят, чтобы им сказали: «Вот это хорошо, это стоит твоего внимания, тебе должно это понравиться». С современным искусством так нельзя, потому что мы ещё не вполне осознаем его вневременную ценность. Вам приходится решать самому, насколько достойно то или иное произведение.

Раз уж мы говорим о Прадо — есть ли произведение или художник, которые особенно учат нас смотреть?

Я увидел два таких примера. Первый — «Благовещение» Фра Анджелико. Это поразительная картина, её религиозное содержание очень мощное. И я увидел то, чего никогда раньше не видел: людей, которые молились картине прямо там, в зале. Это было очень впечатляюще. Эта картина — целая вселенная идей о прошлом и настоящем, о божественном и земном, геометрическом и эмоциональном. Если подойти к ней с открытым умом и сердцем, она меняется прямо на глазах.

Другой пример — некоторые картины Яна Брейгеля Старшего, созданные им в сотрудничестве с Рубенсом, — «Пять чувств». Каждая — это исследование конкретного чувства. В картине, посвящённой осязанию, например, есть инструменты, доспехи, рабочие… но также и картины картин, потому что художники размышляли об искусстве самом по себе. Я рекомендую каждому посетителю Прадо посмотреть их.

Если бы вы могли пригласить художника поговорить о сознании и искусстве — Веласкеса, Гойю, Дюшана или Уорхола — кого бы вы выбрали и о чём бы он говорил?

Художники загадочны. Я не думаю, что они сами по-настоящему понимают, что делают и насколько это важно. Им может быть есть что сказать, но их работа остаётся загадкой даже для них самих. Художник, чьё творчество наиболее прямо сформировало мой интерес, моё восхищение и жажду восприятия, — Поль Сезанн. Он понимал, что живопись — это эксперимент с сознанием и одновременно способ изменить мир. Но в той или иной мере это делают все художники.

Искусство и способ его восприятия менялись веками. Означает ли это эволюцию или, наоборот, инволюцию человеческого сознания?

Я считаю, что то, что художники по-настоящему создают, — это мы. История искусства — это история нас самих. Мы меняемся, мы эволюционируем.

Можно ли считать искусство формой знания на одном уровне с наукой или философией?

Я считаю, что искусство не даёт нам знания. Искусство меняет нас. Оно не отвечает на наши вопросы; оно задаёт новые и помогает увидеть то, что было скрыто за тем, что мы думали, будто знаем. На самом деле философия ближе к искусству, чем к науке. Философы, как и художники, экспериментируют, и ценность этих экспериментов не в том, чтобы преподать истину, а в том, чтобы изменить то, как вы видите уже известное. Искусство и философия — родные сестры.