Красные виноградники в Арле: Там звон цикад, движенье тел и виноград...

 

Винсент ван Гог, "Красные виноградники в Арле", 1888,
Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Москва

Там звон цикад, движенье тел и виноград

поспел давно и в нем вино рожденья ждет.

И солнца круг несет вокруг и рай и ад,

а рядом жизнь как речка теплая течет.

Они в лозе вплелись в земную твердь, 

вросли руками прямо в красный ряд. 

Здесь труд — не жизнь, а медленная смерть, 

и человек земле почти как брат.

Их породнила вековая связь

Кирки и заступа в борьбе за хлебород,

Где, беглым взглядом, мы увидим только грязь,

Но, потрудившись, получаем сладкий плод.

Чтоб стать вином, плоду назначен срок —

и умереть, и соком истекать.

Ведь жизнь — не дар, а жертвенный урок,

где болью учат радость вызревать.

Мы узнаем ее историю и роль,

И вековое наслоение культур.

Лишь только памяти своей любить позволь

И осознай, что не последний этот тур.

В картине - векового времени настой,

В ней пот и солнце, труд и тишина.

Налей вина в бокал из лозы той

И пей его, пока не выпьешь все до дна!

(c) Александр Насекин, Ингмар Браун

Рождество: Эмоциональный смысл вечной истории

 

Лурри Легард "Рождественская сцена", цифровая живопись

Рождение Иисуса Христа — одна из самых сильных и многократно изображённых тем в истории искусства: от икон и домашних вертепов до полотен великих мастеров Ренессанса и барокко. Традиционная рождественская (натальная) сцена веками строилась вокруг реализма, символизма, строгой композиции (звезда, волхвы, ясли и т.д.). Именно этот подход подарил миру множество вечных образов. Однако современное искусство всё чаще выбирает иной путь: поиск новых форм, цвета, языка образов и современных медиа.

Если классическая живопись стремилась к фабульности и ясному символическому повествованию, то художники XXI века всё чаще ищут новый визуальный язык, способный передать эмоциональный и духовный смысл вечной истории, отказаться от буквального изображения и использовать абстракцию как средство углубления, а не упрощения. Этот язык, к тому же, должен быть органичен в пространстве цифровой культуры и экранного восприятия.

Lourry Legarde — одна из тех художниц, кто берёт древний сюжет и переосмысляет его средствами современного искусства. Её творчество охватывает широкий спектр форм: от городских пейзажей до концептуальных абстракций, где цвет, форма и пространство становятся главными носителями смысла. Цифровая работа "Рождественская сцена" (Nativity Scene Art) не просто иллюстрирует эпизод рождения Христа: она превращает натальную сцену во взрыв цвета, формы и эмоциональной энергии, создавая диалог между вечной историей и нашим визуальным опытом сегодня.

В своей рождественской серии Легард предлагает воспринимать натальную сцену как современный визуальный язык, в котором традиция встречается с актуальными тенденциями абстрактного искусства. Это не реалистичная живопись, а интерпретация, основанная на эмоциях, атмосфере и внутреннем переживании события. Она отражает дух нашего времени. Ее не нужно "оцифровывать", и она может быть воспроизведена на плакатах, открытках, как задний фон на компьютере легко и без потерь "фактуры" (мазков, рамы и т.д.).

В Nativity Scene Art традиционные фигуры — Иисус, Мария, Иосиф и окружающий их мир — изображены не буквально, хотя и очень узнаваемо и выразительно. Художница использует геометрические формы, яркие цветовые акценты и динамичную композицию. Цель работы: не подробное воспроизведение рождественского эпизода, а передача эмоционального переживания момента рождения Мессии, его внутреннего света и смыслового «заряда». Золотые и сияющие тона ассоциируются с Божественным присутствием, тёплые оттенки — с теплом семейного очага, а геометрические структуры задают ритм и порядок композиции. Контрастные цвета создают ощущение света, радости и надежды: состояний, неразрывно связанных с Рождеством.

Через абстракцию Лурри Легард смещает акцент с внешних деталей на внутреннее измерение праздника, предлагая зрителю не столько рассматривать рождественскую сцену, сколько пережить её как событие, которое остаётся живым и значимым и в визуальном языке XXI века.

Новый Год: Позабыт художниками?

 

Норман Роквелл, "Новогоднее настроение",
1963, Музей Нормана Роквелла в Стокбридже, США

Новый год это один из самых массовых и любимых праздников современности, но при этом, пожалуй, самый парадоксальный. В нём как будто есть смысл, однако на Западе он заметно уступает Рождеству. Это хорошо видно по культурному наследию: картин о Рождестве бесчисленное множество, а о Новом годе удивительно мало. В чём же дело?

То, что Новый год оказался на периферии «большого» искусства, не случайность и не забывчивость художников. Это следствие самой природы праздника и того, как на протяжении веков понимались задачи искусства. Художникам всегда было проще работать с тем, что имеет сюжет, причину и следствие. К тому же религия долгое время оставалась одним из главных двигателей художественной культуры. Поэтому веками они писали Рождество от икон до алтарных образов.

Новый год же почти не оставил после себя канона. Его редкие появления в живописи скорее исключения, чем правило: интимный вечер у окна у Юрия Пименова, оптимистическая детская сцена у Александра Дейнеки, американская предновогодняя суета на обложках Нормана Роквелла. Эти образы мгновенны, почти хрупки. Они — как японская поэзия, и говорят не об истории, а о настроении.

Праздник без сюжета

Классическая живопись строилась вокруг истории. Библейские сцены, античные мифы, исторические события давали художнику чёткую драматургию: завязку, кульминацию, жест. Рождество Христа это цельная история, имеющая предпосылки, фабулу и последствия. Именно такие структуры и лежат в основе западного искусства.

Новый год это не событие, а момент. Перелистывание календаря, удар часов, почти абстрактный переход из одного года в другой. В нём нет действия, есть только пауза, наполненная радостным ожиданием,  часто ни на чём не основанным. Изобразить такую паузу гораздо труднее, чем религиозную историю.

Кроме того, Новый год слишком универсален. Он не принадлежит ни одной религии и ни одной культуре полностью. Это праздник равенства, ведь все одинаково ждут полуночи. А классическая живопись веками была искусством различий: святых и грешников, героев и толпы, избранных и простых.

Домашний и частный характер праздника

Долгое время живопись была искусством публичным. Она предназначалась для храмов, дворцов, ратуш, больших залов: пространств, где изображение Рождества должно быть значимым и назидательным.

Новый год же всегда был праздником внутреннего пространства: дома, семьи, стола, пылающего камина. Эта сцена не предназначена для публичного обзора. Такие состояния лучше всего передаются в письмах, дневниках, фотографии и кино, но плохо поддаются парадному холсту.

Отсутствие устойчивой иконографии

У Рождества есть ясли, Младенец, Мария, Иосиф, звезда, волхвы, пастухи. Эти образы веками повторялись и уточнялись, образуя устойчивый канон.

Новый год лишён такой визуальной преемственности. Сегодня это ёлка, электрические гирлянды, фейерверки, но ещё сравнительно недавно ничего подобного просто не существовало. Для живописи, любящей проверенные и освоенные сюжеты, это серьёзное препятствие.

Праздник ожидания

Новый год это всего лишь дата в календаре, который к тому же в XX веке серьёзно менялся. Мы желаем друг другу «Счастливого Нового года», но если задуматься: почему новый год должен быть лучше старого? Что произошло, чтобы это случилось? Ответ прост: "Ничего, кроме смены числа".

Новый год создает ощущение предельно мимолётное. Оно длится несколько часов и исчезает сразу после полуночи. Возможно, именно поэтому в России появился «Старый Новый год», попытка продлить смысл праздника, удержать ускользающую надежду.

Это желание праздновать без события является чувством очень современным, в чем-то оно является противовесом религии. Подлинные новогодние образы появляются лишь в XX веке: у Пименова, у Роквелла, в камерных сценах, где важнее не действие, а настроение: елка, шампанское, вечер, камин, накрытый стол, заливная рыба, салат оливье, и т.д.

Конкуренция с другими медиа

Нового года мало в живописи, но много в плакатах и кино. Когда он стал массовым визуальным праздником, живопись уже перестала быть главным средством фиксации современности. Иллюстрация, реклама и кино оказались быстрее и точнее.

Советский Новый год живёт прежде всего в плакате, марке и фильме. Американский — в журнальной обложке. Европейский — в открытке. Живопись словно сознательно уступила свою территорию другим формам.

Вместо заключения: С Новым Годом!

Художники редко писали Новый год потому, что это не история, а состояние; не событие, а пауза; не публичное действо, а семейный ритуал. Он не религиозен и принадлежит всем.

Новый год дарит надежду, но она требует основания, чтобы стать настоящим праздником. И если это основание появляется, праздник обретает смысл. «Новогодние обещания» бросить курить, заняться спортом, начать новую жизнь работают только тогда, когда за ними следует действие. Для художника в этом может быть и есть его подлинная драма, которую еще предстоит изобразить.

Алтарь Лукаса Кранаха Старшего: Новая жизнь

 

Лукас Кранах Ст., Боковые панели алтаря, 16 век,
Михаель Тригель, Центральная панель, 2019, часовня Тевтонской коллегии, Ватикан

"Church altar featuring homeless man goes on display a stone's throw from his grave at the Vatican", based on the Story by Geir Moulson, Kerstin Sopke And Nicole Winfield

Лукас Кранах Старший (Lucas Cranach der Ältere, 1472–1553) — один из ключевых художников Северного Возрождения и центральная фигура немецкого искусства первой половины XVI века. Придворный живописец саксонских курфюрстов в Виттенберге, он был не только мастером алтарных образов и портретов, но и активным участником интеллектуальной жизни эпохи Реформации: Кранах был близким другом Мартина Лютера и создал канонический визуальный образ реформаторов. Его живопись соединяет позднеготическую выразительность с ренессансной ясностью формы. Наряду с религиозными сценами он прославился аллегориями, мифологическими сюжетами и изображениями обнажённой Венеры — образами, в которых христианская мораль, гуманистическая ирония и декоративная изысканность эпохи вступают в напряжённый диалог.

Наумбургский алтарь Лукаса Кранаха Старшего — одно из самых значимых произведений саксонского искусства эпохи Реформации и редкий пример того, как ренессансная живопись оказалась непосредственно вовлечена в религиозные конфликты XVI века. Алтарь был создан для Наумбургского собора в первой трети XVI века и отличался сложной иконографической программой, сочетавшей традиционные христианские сюжеты с новыми богословскими акцентами, близкими к идеям Мартина Лютера. Его центральная часть была уничтожена в 1541 году во время иконоборческих волнений, что сделало алтарь символом утраты и разрыва, вызванного Реформацией, тогда как боковые створки с фигурами святых и донаторов уцелели и стали важным свидетельством художественного языка Кранаха. Алтарь знаменит не только мастерством живописи и характерным «кранаховским» стилем — ясным контуром, выразительными жестами и насыщенным цветом, — но и своей исторической судьбой: он стал наглядным памятником того, как искусство оказалось в эпицентре борьбы между верой, политикой и новым религиозным мышлением раннего Нового времени.

В 2019 году немецкий религиозный художник Михаэль Тригель получил заказ написать новый центральный образ Наумбургского алтаря — не как реконструкцию, а как осмысленный диалог с историей. В композиции святые собраны вокруг Девы Марии с Младенцем, но их лица принадлежат людям нашего времени: Святой Павел написан с раввина, которого художник видел в Иерусалиме, Мария — с дочери художника. На заднем плане стоит протестантский пастор и теолог Дитрих Бонхоффер, погибший в 1945 году в нацистских лагерях. Для фигуры апостола Петра Тригель использовал образ бездомного Бурхарда Шеффлера, который жил на ступенях колоннады площади Святого Петра в Ватикане и умер в 2022 году. Поэтому святой Пётр на картине — в красной бейсболке. Традиционно, он изображен бородатым и с небольшим ключом к Царству Небесному в руке. Художнику хотел, чтобы святые выглядели не идеализированными архетипами, а людьми «здесь и сейчас».

Из-за споров в Германии о месте установки нового алтаря (вплоть до угрозы утраты Наумбургским собором статуса объекта ЮНЕСКО) работа Тригеля была временно передана в часовню Тевтонской коллегии в Ватикане, в нескольких метрах от могилы святого Петра, человека, послужившего моделью для святого. Для художника и духовенства это совпадение стало символическим завершением истории: безымянный бездомный был увиден, назван и включён в пространство памяти и молитвы.

Как сказал сам Тригель, если весь этот путь — споры, переезды, случайности — был нужен для того, чтобы никому не известный бездомный Бурхард Шеффлер «получил имя и был вспомнен», значит, проект был действительно оправдан.

Таким образом законченный Наумбургский алтарь соединяет ренессансную форму с современностью, превращаясь в жест примирения между католической и протестантской традициями и в напоминание о том, что святость преодолевает межконфессиональные различия и может быть узнана в самых неожиданных лицах современности.

Святой Николай: Рерих до эзотерики

 

Николай Рерих "Святой Николай", 1916, 
Киевская картинная галерея, Киев

Имя Николая Рериха чаще всего связывают с эзотерикой, Востоком, Гималаями. Поэтому его картина «Святой Николай» для многих становится неожиданностью. Что делает христианский святой в мире художника, которого принято считать мистиком вне церковной традиции?

Рерих до эзотерики: христианская и древнерусская почва

Картина «Святой Николай» относится к раннему и среднему периоду творчества Рериха — времени, когда его интересы были сосредоточены на христианских мотивах. Тогда он изучал древние иконы, копировал фрески, создавал эскизы для храмов. Для него христианство было не религией, а живой традицией, вписанной в ландшафт, историю и судьбу русского народа. «Святой Николай» рождается именно в этом контексте — до окончательного ухода Рериха в надконфессиональную философию, но уже на границе нового мировоззрения. И конечно же, святой Николай был святым покровителем Николая Рериха, он не мог обойти этого святого вниманием в те годы! Но Рерих изображает святого Николая совсем по-другому.

Какой святой Николай у Рериха

Перед нами не канонический образ епископа Мир Ликийских и не привычная церковная икона.

Мы видим странника, стоящего рядом с церковью, вне ее стен. Его власть как бы распространяется далеко за пределы православных храмов. Рериховский Николай — это странник, хранитель дороги, заступник земли и людей, фигура, стоящая между небом и миром.

Он изображён фронтально, почти иконно, но все-таки не канонически. Лицо его сурово и аскетично, взгляд направлен  на зрителя. Его фигура массивна и устойчива, словно вросшая в землю. Одежды просты, лишены декоративности; цветовые плоскости обобщены и монументальны. Лик святого сосредоточен: это не взгляд утешителя, а взгляд стража. В нём нет мягкой улыбки или жеста благословения — лишь внутренняя собранность и спокойная решимость. Рядом лежат крупные камни, и мы понимаем: Николай крепок, как один из этих камней.

Пространство вокруг Николая открыто и безлюдно. Пейзаж не содержит бытовых деталей и не указывает на конкретное место: это скорее символическая местность — дорога, предел, высота. Холодные, сдержанные тона усиливают ощущение ветра, простора и одиночества. Святой стоит как бы на границе мира, там, где особенно ясно ощущается хрупкость человеческого пути. 

Пейзаж как духовное пространство

Пространство вокруг фигуры святого — активный участник смысла картины. Холодные, сдержанные цвета, ощущение высоты, простора и ветра создают чувство предельности. Это просторный и широкий мир, в котором человеку одиноко, и он легко может заблудиться — и потому особенно нуждается в покровителе.

Святой Николай здесь не благословляет конкретное действие и не совершает чуда. Он присутствует, удерживая порядок бытия и мистически охраняет мир от хаоса.

Христианство и эзотерика Рериха

Картина «Святой Николай» помогает лучше понять самого Рериха. Его последующий интерес к эзотерике не возникает как отрицание христианства. Напротив — он вырастает из попытки увидеть в христианских образах универсальные смыслы.

Рериховский Николай ещё христианский, но уже мыслится как фигура вне конфессиональных границ. Он уже напоминает бодхисаттву - человека на пути к пробуждению своему и желающему спасти других. При этом образ остаётся строгим, аскетичным, далёким от сентиментальности или коммерческого «Санта-Клауса».

Почему эта картина важна сегодня

Сегодня «Святой Николай» Рериха читается особенно остро. Это образ человека (или святого), который не обещает лёгкого утешения, не развлекает, не угощает, но удерживает мир от окончательного распада. В этом смысле Николай Рериха оказывается удивительно современным — фигурой ответственности, меры и внутреннего закона.

Картина «Святой Николай» разрушает простой ярлык «Рерих — эзотерик». Она показывает художника на переломе: между иконой и философией, между христианством и универсальным духовным поиском.

Это Николай дороги, Николай высоты, Николай границы. Святой, который не столько творит чудо, сколько не даёт миру окончательно сорваться в бездну.

Жертвоприношение Авраама: Tough Love

 

Рембрандт "Жертвоприношение Авраама", 1635
Эрмитаж, Санкт-Петербург

О картине Рембрандта "Жертвоприношение Авраама" я всерьез задумался, когда читал превосходную книгу Стивена Пинкера "Ангелы человеческой природы. О причинах спада насилия", 2011 год. Эта книга произвела на меня сильное впечатление своим неожиданным посланием, тщательной аргументацией и обширными историческими данными. Всем очень ее рекомендую для глубокого понимания динамики развития человечества. 

Но этот блог - не о научных идеях, а о живописи. И в этом смысле выбор Стивеном Пинкером «Жертвоприношения Авраама» Рембрандта для обложки этой книги вызывает противоречие. Пинкер видит в ангеле, останавливающем руку Авраама, символ «ангелов человеческой природы», благодаря которым человечество стало менее жестоким. Однако сама сцена на картине отражает совсем иной смысл: Авраам не останавливает нож по собственной инициативе; насилие прекращается благодаря Божественному вмешательству. Истинный источник милосердия и отмены жестокости в картине — не моральный прогресс человека, а воля Бога. В этом контексте иллюстрация, хоть и сильная визуально, расходится с посланием книги.

Композиция и драма картины

Картина Рембрандта описывает историю из книги Бытия (22:1–19), которая давно стала символом испытания веры, но при этом часто читается поверхностно, как уже отмечено выше. Рембрандт показывает нам глубинный смысл эпизода: Бог не желает смерти сына Авраама Исаака, а испытывает веру Авраама. В этой картине всё — от композиции до света — работает на то, чтобы передать внутреннюю драму героя и богословскую истину о «tough love» Ветхого Завета, то есть любви, основанной на строгом послушании.

Рембрандт выбирает момент максимального напряжения. На картине мы видим Авраама, который только что поднял нож. Его тело напряжено, лицо выражает смесь страха, решимости и внутренней борьбы. Перед ним лежит сын Исаак, голый, обездвиженный и напуганный, но уже слегка склоняющийся, словно чувствуя, что смерть отменяется. Руку Авраама, готовую опустить нож на Исаака, внезапно останавливает ангел. Вся композиция настолько сконцентрирована на этих трех фигурах, что здесь нет места ни пейзажу, никаким другим отвлекающим деталям. Это только человеческая драма и момент Божественного вмешательства в ее самый роковой момент.

Свет и тень

В картине нет фона, но есть ярко выраженные свет и тень. Здесь свет падает на руки Авраама, на лицо Исаака и на ангела, оставляя остальное в тени. Это не солнечный свет, а свет Божественного откровения: момент, когда смерть отменяется и вера подтверждается. Тьма вокруг подчеркивает тревогу и смертельную опасность, из которой внезапно появляется свет — символ милости Бога. Свет у Рембрандта - это носитель смысла.

Часто история жертвоприношения Авраама читается как проявление жестокости Ветхого Завета. Однако богословский смысл глубже. Бог не желает и никогда не желал смерти Исаака. Испытание Авраама — это суровый тест веры, а не требование насилия. Бог показывает, что истинная вера требует доверия, особенно в тех непостижимых и неподходящих для этого обстоятельствах, какие существовали в древнем мире с его жестокостью и дикостью. 

Символ новой жертвы

Мы видим на самом деле первую сцену отмена человеческой жертвы, как символ перехода человечества от примитивной религиозной жестокости к нравственной, духовной религии, где спасение не требует крови невинного ребенка. Бог испытывает веру Авраама, но также воспитывает его — учит, что Он не такой, как все божества древнего мира, Его не нужно "кормить" маленькими детьми или любыми другими людьми. Для этого Бог пока дает Аврааму агнца, прообраз Христа, которого Бог предоставит миру добровольно.

Доверие, милосердие и урок для современности

Эта картина — рассказ не о жестоком наказании, а о доверии и милосердии. Она учит нас простой и в то же время очень сложной мысли: вера преодолевает страх и сомнение, а Бог не жесток, хотя иногда проводит нас через трудные испытания.

В этом сила Рембрандта: он делает историю Бытия живой, психологически осязаемой и богословски точной. Правильное прочтение картины видит в ней не жестокость, а момент веры, милосердия и спасения.

Мона Лиза: Предчувствие андрогинной эволюции человека

 

Леонардо да Винчи, "Портрет госпожи Лизы дель Джокондо", 1517, Лувр, Париж

Среди множества интерпретаций тайны «Джоконды» имеется мысль, что Леонардо да Винчи создал не просто портрет женщины. Он нарисовал образ будущего человека — андрогина, в котором растворены внешние различия полов. Глядя на знаменитую улыбку и едва уловимый взгляд, мы словно встречаемся не с конкретной флорентийской дамой, а с существом, в котором мужское и женское соединено в новую гармонию. Это всего лишь гипотеза, не подтвержденная фактически или документально — но она удивительно точно ложится на природу гения Леонардо и эстетику его произведений.

Андрогинность как художественный метод Леонардо

Вся живопись Леонардо проникнута поиском универсального — он стремился приблизиться к «человеку вообще», к идеалу, который стоит над случайными чертами пола, возраста и социального положения. Его штудии анатомии, психологические наблюдения, интерес к эмбриологии и пропорциям тела делали его художником предельной точности. Он не просто изображал людей — он искал структуру человечности как таковой.

Именно этим можно объяснить характерный для его творчества тип лица: мягкие скулы, округлый подбородок, чуть припухшие губы, большие миндалевидные глаза. В портретах юношей его мастерской эти черты нередко воспринимаются как женственные; в женских образах — как мужские. Леонардо словно растворяет границы пола, чтобы выявить самую суть внутреннего света человеческого лица. «Джоконда» — вершина этой амбивалентности.

Сфумато как инструмент «стирания пола»

Применённая в «Моне Лизе» техника сфумато делает черты лица мягкими, текучими, лишёнными резких контуров. Гендерные маркеры — линия подбородка, резкость скул — сглажены. Трудно сказать, что именно мы видим: женственность или мужественность, или их удивительное слияние.

Сфумато у Леонардо — не приём для красоты. Это философия формы. Так художник показывает, что человек — не набор атрибутов, а непрерывный переход света в тень, внутренней жизни во внешнюю оболочку. В такой оптике естественным становится стирание половых различий, ведь они — лишь часть внешней поверхности, тогда как душа, внутренняя энергия — универсальна.

Образ будущего человека

Интересно, что идея андрогинности как высшей формы человеческого существования была знакома ренессансной культуре. В неоплатонизме — одном из интеллектуальных источников эпохи — андрогин символизировал полноту бытия и гармонию. Возвращение к этому образу в XX–XXI веках — в философии, искусстве и социальных теориях — делает «Джоконду» почти пророческой.

Сегодняшние дискуссии о гибкости гендерной идентичности, о постгендерном будущем, о преодолении бинарных категорий удивительным образом резонируют с образом Моны Лизы. Да Винчи не мог знать о современных концепциях, но его стремление к универсальности, к человеку вне жёстких определений, будто предугадывает наши вопросы о том, каким будет человек в грядущие столетия. Джоконда — не женщина и не мужчина. Это человек, в котором человечность сконцентрирована в чистом виде.

Тайна улыбки

Эта улыбка — порог. Она будто предлагает зрителю самому определить, что он видит — и этим вынуждает задуматься о собственной оптике, собственных границах, в том числе и гендерных. Гений Леонардо в том, что он создаёт не ответ, а вопрос. Джоконда — зеркало, отражающее человеческую тайну зрителя.

Тайна бровей и ресниц

Общепринятый взгляд на отсутствие бровей и ресниц у Моны Лизы состоит в том, что это — техническая особенность полотна, результат старения лака или реставраций. Но в восприятии современного зрителя именно эта деталь неожиданно усиливает андрогинный характер образа. Брови — один из самых выразительных половых маркеров человеческого лица: у мужчин они тяжелее и гуще, у женщин тоньше и мягче; их форма мгновенно направляет наше прочтение эмоции и гендера. Когда же брови и ресницы отсутствуют, лицо становится удивительно нейтральным, словно освобождённым от необходимости быть «мужским» или «женским». В сочетании со сфумато, стирающим контуры, отсутствие этих гендерных маркеров превращает её лицо в своего рода чистый лист — место, где и мужское, и женское растворяются в новой целостности. Даже если Леонардо не планировал этого эффекта сознательно, визуальная амбивалентность, возникающая в результате, работает на чтение Джоконды как предчувствия андрогинной эволюции человека.

Вместо заключения

Если попытаться взглянуть на портрет вне своего времени, можно подумать, что Леонардо сознательно рисовал «человека будущего» — существующего в чистой, синтетической форме, где мужское и женское не противопоставлены, а соединены в единый образ. «Джоконда» становится предвосхищением той эволюции человека, о которой мы спорим сегодня: развитием внутренней цельности, свободой от жёстких определений, новым типом красоты.

Именно поэтому, несмотря на пять столетий толкований, её портрет остаётся живым: он говорит о том, что человек может быть больше, чем границы, в которые его помещает эпоха.