 |
| Константин Флавицкий "Христианские мученики в Колизее", 1862, Государственный Русский музей, Санкт-Петербург |
Перед днем святой Татианы Римской, раннехристианской мученицы, пострадавшей при императоре Севере в 226 году нашей эры, мне хотелось бы подчеркнуть такой исторический парадокс: имя святой Татианы живет и сегодня в церковном календаре, в дне студентов, в современных именах. Я знаю очень много Татьян и всех их поздравляю с наступающими именинами!
Храму Зевса, где святую Татиану замучали до смерти за отказ молиться языческим богам, повезло гораздо меньше. Его сегодня просто нет. Колизей, где мучали многих ранних христиан, стоит на месте, но сегодня это руина, любопытная историческая достопримечательность, а не устрашающее место казней.
Вот так Римская империя пала, а память мучеников сохраняется и сегодня. В каком-то смысле история раннехристианских мучеников это история о тихой, но радикальной победе свободы личности над давлением и неприятием власти.
Картина Константина Флавицкого "Христианские мученики в Колизее" становится в этом контексте не просто историческим полотном, а живописным напоминанием о цене, заплаченной за свободу вероисповедания, которую мы сегодня склонны воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Свобода эта была оплачена не абстрактно, а конкретными человеческими жизнями, теми самыми фигурами на арене, чьи имена Церковь и традиция пронесли сквозь века и сохранили в календарях и именах.
Живописный язык трагедии
«Христианские мученики в Колизее» — картина монументальная. Флавицкий сознательно выбирает крупный формат (385 × 539 см) и сложную многофигурную композицию, обращаясь к традиции большой исторической живописи. Перед зрителем не частный эпизод, а драматическая сцена, в которой разворачивается целый мир со своей архитектурой, движением и ритмом.
Флавицкий насыщает полотно множеством фигур, но избегает хаоса. Напротив, каждая группа выстроена осмысленно: здесь страх и отчаяние, там равнодушие, здесь жестокое любопытство, а рядом - молитва обречённых. Картина читается как полифония человеческих состояний, где нет одного доминирующего героя, но есть общий драматический вектор.
В этом чувствуется синтез классицизма и романтизма, характерный для русской исторической живописи XIX века. Классицизм проявляется в ясности композиции, анатомической точности фигур, уравновешенности масс. Романтизм - в эмоциональном напряжении, в резких контрастах света и тени, в предельной выразительности жестов и взглядов.
Флавицкий не изображает сам момент казни. Он выбирает мгновение "до", когда выбор уже сделан, а обратного пути нет. Это усиливает трагическое звучание сцены: зритель становится свидетелем внутреннего перелома, происходящего в каждом из изображённых людей. Зритель как бы попадает на скамью толпы в Колизее наблюдая за этой сценой. Эта точка зрения не очень уютна и заставляет зрителя задуматься, а не принадлежит ли он к толпе, которая приходила на подобные зрелища развлечься.
Выбор момента "до", а не "во время" принципиален. Кровь еще не пролилась, и мы видим внутреннее состояние человека, который стоит на границе между жизнью и мучительной смертью. Мы вынуждены смотреть в лица этих людей, и именно это делает сцену невыносимо напряжённой. В этом смысле «Христианские мученики в Колизее» это картина не о насилии, а о свободе выбора, о человеческом достоинстве, которое может стоить жизни.
Карл Брюллов и трагедия как катастрофа
Сравнение с Карлом Брюлловым и его «Последним днём Помпеи» возникает почти неизбежно. Для русской живописи XIX века именно это полотно Брюллова стало каноническим образом человеческой трагедии, развернутой в античном пространстве. Но важно не только сходство, но и принципиальное различие художественных подходов.
У Брюллова трагедия носит характер внезапной и всеобщей катастрофы. Извержение Везувия не выбирает и не различает: перед стихией равны все, язычники и христиане, знатные и простые, молодые и старые. Драма разворачивается стремительно, в движении, в крике, в попытке спастись. Человек у Брюллова трагичен прежде всего потому, что он бессилен перед лицом разбушевавшейся стихии.
Флавицкий же показывает трагедию иного рода. В его картине нет стихии. Её место занимает власть. Она не разрушает мгновенно, а действует хладнокровно, последовательно, избирательно. Здесь нет паники и бегства. Если у Брюллова все решает случай и мгновение, то у Флавицкого решает сознательный выбор, сделанный задолго до выхода на арену.
Таким образом, если Брюллов создаёт образ трагедии как космического события, то Флавицкий говорит о трагедии как о тяжелой моральной ситуации, созданной одними людьми для других. Обе картины принадлежат к одной большой традиции исторической живописи, но вторая делает шаг дальше: от зрелища к размышлению, от катастрофы к личному выбору.
Почему эта картина важна сегодня
Картина Константина Флавицкого важна сегодня не потому, что она рассказывает о далёкой истории, а потому, что она показывает неизменную ситуацию человеческого выбора. Формы власти меняются, исчезают империи, рушатся колизеи, но остаётся тот же самый вопрос: что происходит с человеком, когда от него требуют отказаться от своей веры, совести или внутренней свободы ради спокойствия и одобрения толпы. Сегодня, спустя века после христианских мучеников, этот вопрос продолжает стоять очень остро и часто опять стоит человеческих жизней.
Сегодня картина Флавицкого звучит особенно животрепещуще. Она напоминает, что свобода вероисповедания, свобода убеждений и свобода быть собой не возникают сами по себе. За них может требоваться очень высокая цена. И эту цену продолжают платить люди при разных угнетающих режимах сегодня.
В день святой мученицы Татианы Римской это полотно читается как живописное свидетельство: память сильнее власти, имя сильнее безличной толпы, а человек, отказавшийся предать себя, оказывается сильнее империи, даже если внешне он проигрывает. Именно поэтому картина Флавицкого продолжает говорить с нами не как музейный экспонат, а как живое и тревожное напоминание, обращённое к каждому.
